ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Вечером в понедельник тринадцатого декабря 1852 года он пришел на чай. Как обычно, мы втроем сидели у камина в папином кабинете, поставив тарелки на колени. Флосси, уже совсем старый, но ласковый и милый, как и прежде, свернулся клубочком на полу.

Пока мы ужинали, я невольно наблюдала в мистере Николлсе нервное беспокойство, еще более выраженное, чем раньше. Он едва прикоснулся к еде и чаю и односложно отвечал на мои вопросы.

– Ваш отец сообщил, что вы закончили новую книгу, – наконец произнес он со странной напряженной тревогой.

– Верно. Я отправила рукопись издателю как раз перед отъездом к Эллен. Поверьте, я счастлива, что завершила дело. Я ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ устала писать и с нетерпением ждала долгой передышки.

Моя реакция, похоже, равно обрадовала и обеспокоила его.

– Надеюсь, вы довольны книгой?

– Довольна, что приложила все усилия. К сожалению, мой издатель доволен значительно меньше. Хотя мистер Смит принял рукопись без изменений, он ясно дал понять, что предпочел бы иной, романтический финал.

– Не могу с ним не согласиться, – вмешался папа. – Мне тоже не по душе конец истории.

Я поняла, что папа расстроился, когда его любимый персонаж доктор Джон отошел на задний план в третьем томе, где исследовалось развитие отношений героини и ее учителя, месье Поля Эманюэля.

– Но я не могла соединить ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ персонажей, настолько друг другу не подходящих, папа.

Увидев, что лицо гостя опечалилось от этой фразы, я быстро добавила:

– Простите, мистер Николлс. Нам не следовало обсуждать конец книги, которую вы еще не прочли.

Он только кивнул и затем молчал четверть часа, пока я не пожелала мужчинам доброй ночи и не покинула комнату.

Как обычно, я переместилась в столовую, где села почитать у огня, а за прикрытой дверью кабинета возобновилась беседа. В половине девятого раздался скрип двери кабинета, как если бы мистер Николлс собирался уйти. Я ожидала услышать привычное хлопанье входной двери, поскольку мы с мистером Николлсом уже попрощались. Вместо ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ этого, к моему удивлению, он остановился в коридоре и постучал в открытую дверь столовой.

– Можно?

Его низкий голос, обычно весьма ровный и уверенный, немного дрожал. Я подняла глаза от книги и уловила странное волнение на его мертвенно-бледном лице. Подобно молнии, передо мной мелькнуло понимание того, что предстоит, и сердце в груди заколотилось.

– Конечно. Садитесь.

Мистер Николлс вошел, но садиться не стал. Он замер в нескольких футах от меня, опустив глаза и сжав руки, будто набираясь смелости. Наконец он посмотрел на меня и заговорил тихо и страстно, хотя с трудом:

– Мисс Бронте! С тех пор как я приехал в ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Хауорт, почти с первого мгновения нашего знакомства, я глубоко уважал вас и восхищался вами, вашим выдающимся умом, вашей силой и духом, вашим добрым и щедрым сердцем. За долгие годы это восхищение переросло в нечто более глубокое. Вы стали самым важным и драгоценным человеком в моей жизни.

Мое сердце билось все сильнее. Меня глубоко поразил вид обычно хладнокровного мужчины, столь захваченного чувством. Но прежде чем я успела собраться с мыслями и ответить, он продолжил с безмерным смирением:



– Много лет я мечтал открыть вам свои чувства, но ясно видел, что вы не склонны их разделить. Дело не только в том, что ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ вы были – и остаетесь – намного выше меня. Я всего лишь бедный викарий, а вы дочь пастора, и потому я молчал. В день, когда мы прогулялись к ручью, почти четыре года назад, мне показалось, что удача может повернуться ко мне лицом, но после в вашей семье случилось множество печальных событий. Вам нужно было время для исцеления и восстановления сил. И потому я молчал. Едва я набрался мужества, как обнаружил, к своему удивлению, что вы не просто мисс Бронте, которую я так хорошо знаю и люблю, – вы известная писательница. Вы встречались с настоящими знаменитостями в Лондоне; весь мир лежал у ваших ног. Кто ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ я такой, спрашивал я себя, чтобы осмелиться обратиться к вам с подобными речами? Как я могу надеяться, что вас заинтересует моя скромная персона?

– Мистер Николлс… – начала я, но он поднял руку.

– Постойте! Я хочу закончить, прежде чем вновь утрачу мужество. – Он на мгновение взглянул на огонь, затем снова на меня. – Много месяцев я пытался забыть о своих намерениях. Убеждал себя, что должен быть доволен положением друга мисс Бронте, и только друга. Тщетно! Я понимал, что мне всегда будет недостаточно одной вашей дружбы. И потому ждал и каждый день последних трех долгих лет в безмолвной надежде и тоске ловил мельчайший намек ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ – легчайший признак, что вы благосклонны ко мне. Наша дружба крепла, и я думал: возможно, этого довольно. Я твердил себе, что должен поговорить откровенно, но видел, как вы погружены в творчество. Опасаясь нарушить ваше душевное равновесие, я решил подождать, пока вы не закончите свою новую книгу.

Он дрожал, глаза его горели такой отчаянной надеждой, страхом и любовью, каких я никогда не встречала.

– В последние несколько месяцев я вытерпел столь изощренные муки и смятение рассудка и духа, опасаясь раскрыть свои чувства и в то же время страдая от невыносимой неизвестности, что не в силах описать даже приблизительно. Я должен ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ сказать это сейчас: я люблю вас, мисс Бронте. Люблю всем сердцем и душой. И не могу представить высшей чести, чем ваше согласие стать моей супругой. Вы обдумаете мое предложение? Согласитесь? Выйдете за меня и разделите мой удел?

Я была поражена… смущена… онемела от замешательства. Впервые в жизни я поняла, каково мужчине признаваться в любви, сомневаясь в ответе. Я и до этого подозревала, что мистер Николлс неравнодушен ко мне, но не представляла, насколько сильно. Он стоял передо мной в тревоге и ожидании. Как я должна была реагировать? Что я чувствовала? Я не знала.

– Вы говорили с папой? – наконец осведомилась ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ я.

– Я не осмелился. Решил сначала поговорить с вами.

Тогда я встала.

– Мистер Николлс, я польщена и поражена вашим предложением и от всего сердца почтительно благодарю за него. Однако я не могу дать ответ, пока не поговорю с папой.

Он отчаянно взглянул на меня.

– Понимаю. Но разве вы не можете выразить свои чувства? Вы разделяете мою любовь? Прошу вас, скажите! Подарите мне луч надежды!

– Полагаю, лучше я промолчу, сэр, поскольку пока не знаю, что думаю или чувствую. Обещаю дать ответ завтра.

Он не двигался. Я взяла его под руку и наполовину вывела, наполовину вытолкала из комнаты в коридор.

– Доброй ночи, сэр. Еще ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ раз спасибо.

Как только входная дверь крепко затворилась за ним, я прислонилась к стене коридора. Голова моя кружилась, сердце бешено стучало. Что это было? Я грежу… или мистер Николлс действительно сделал мне предложение? Мне тридцать шесть лет, я забыла и помышлять о браке на том основании, что никто, достойный моей любви, никогда не полюбит меня. Я давно поклялась, что лучше останусь одинокой до конца своих дней, чем выйду за мужчину, который не полюбит меня всем сердцем, причем взаимно. И все же затруднений избежать не удалось.

Мистер Николлс открылся мне с такой страстью и эмоциями, какие прежде я встречала ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ лишь в книгах у романтических героев.

Что я испытывала к мистеру Николлсу? Любила ли я его? Нет. Тем не менее раньше я презирала его, но с годами стала считать надежным и ценным другом, почти членом семьи; он завоевал мою симпатию и глубокое уважение. Когда он делал свое удивительное признание, казалось, все его существо кричало о любви ко мне, – любви, которую он хранил в тайне. Кто знает, может, со временем ответное чувство расцветет и в моем сердце?

Ах, если бы только мои сестры были живы! Как горячо мне хотелось разделить с ними новость и узнать их мнение. У меня даже не ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ было подруги поблизости, чтобы посоветоваться. Единственные женщины, которым я доверяла, – Эллен, миссис Гаскелл и мисс Вулер – жили за много миль, а вручить подобный вопрос медлительной почте было невозможно. Оставался только папа; в любом случае я нуждалась в его благословлении. Несомненно, он изложит свои мудрые и беспристрастные взгляды и поможет понять, что мне делать.

Несколько раз я глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, постучала в дверь кабинета и переступила порог.

Отец сидел у камина, выпрямившись в кресле, и читал газету при помощи увеличительного стекла и света очага и свечи. Я была слишком взволнована, чтобы сесть, слишком потрясена, чтобы выбирать слова, и потому ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ просто подошла к riarie и дрожащим голосом сообщила:

– Папа, мне только что сделали предложение.

– Какое? – уточнил папа, не отрываясь от газеты.

– Мистер Николлс предложил стать его женой.

Голова папы дернулась, челюсть отвисла, он в ужасе уставился на меня. Увеличительное стекло чуть не упало на пол, он схватил его обеими руками и поправил газету, которая угрожала соскользнуть с коленей.

– В смысле? Ты надо мной издеваешься? Или шутишь?

– Нет, папа. Мистер Николлс заглянул ко мне после того, как попрощался с тобой. Он произнес всего несколько слов. Признался, что любит меня, и попросил стать его женой.

Папин голос взвился ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ от неожиданной злости.

– Какая нелепость! Мистер Николлс? Да кем он себя возомнил, что сделал такое возмутительное предложение, и к тому же напрямую тебе? Как он осмелился? Подобные вопросы положено решать с отцом! Надеюсь, ты холодно отказала ему!

– Я ничего не ответила, папа. Сказала, что мне нужно посоветоваться с тобой.

– Тогда можешь передать, что я велел ему катиться к черту!

– Папа!

– Мистер Николлс? Попросил тебя выйти за него? Он рехнулся? Он мой викарий! Жалкий викарий! Тебе было известно, что он собирается сделать предложение?

– Нет, но… я видела признаки. Судя по всему, он вынашивал его довольно давно.

– Насколько давно? Насколько давно ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ вынашивал?

– По его словам, он полюбил меня много лет назад, но не смел признаться.

Папа встал, подошел к столу и с такой яростью швырнул на него газету и увеличительное стекло, что инструмент не разбился лишь чудом. Флосси, проснувшийся при первом взрыве папиной ярости, в ужасе выскочил из комнаты.

– Много лет? Неблагодарный! Мерзавец! Все это время, живя среди нас, работая рядом со мной… я считал его таким прилежным, таким честным, таким преданным приходу… все это время он строил козни, замышляя украсть мою последнюю оставшуюся дочь!

Я была поражена и оскорблена тем, что отец подобным образом отзывается о мистере Николлсе.

– Папа, это неправда ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ. При чем тут козни? Если мистер Николлс испытывает чувства ко мне, они не отменяют его трудов на благо прихода и тебя.

– Не спорь со мной, девчонка! – Отец повернулся ко мне, его глаза за стеклами очков сверкали растущим гневом и волнением, которые казались мне совершенно несоразмерными случаю. – Он хитрый и бесчестный лжец. Подумать только, он множество часов, недель и лет провел в моем обществе и ни разу не обмолвился, даже не намекнул! Он долгие годы обдуманно скрывал свои намерения от нас обоих!

– Возможно, папа, но причиной тому не хитрость или лицемерие… наверное, он боялся, что ты разгневаешься, а я ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ могу отказать.

– Не можешь, а должна отказать! Я не потерплю подобного зятя, и не надейся! Этот человек – ничтожество. Ничтожество! Жалкие девяносто фунтов в год, никаких надежд на большее, нет даже собственного дома! Где он намерен поселить жену? В каморке, которую снимает у церковного сторожа?

– Не знаю. Я не думала об этом. Полагаю, у мистера Николлса действительно не много денег, папа… но разве мое решение не должно основываться на чувствах к мужчине, а не на размере его дохода?

– Размер дохода многое говорит о мужчине, Шарлотта. Выйдя за него, ты уронишь себя! Несомненно, он гоняется за твоими деньгами.

– Моими деньгами? – в ужасе воскликнула ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ я. – Моими деньгами? Папа, неужели, по-твоему, я недостойна любви?

– Вздор!

– Ты просто не хочешь, чтобы я вышла замуж!

– Не испытывай мое терпение! Ты блестящая и успешная женщина, Шарлотта. Ты прославленная писательница. Если желаешь вступить в брак, я противиться не стану. Прими ты предложение Джеймса Тейлора, я бы гордился тобой!

– Почему? Потому что мистер Тейлор собирался покинуть страну и просил меня ждать? Весьма безопасный выбор, папа! Я вела бы твое хозяйство еще целых пять лет!

– Это здесь ни при чем!

– Неужели? Чего ты боишься, папа? Что я выйду замуж, уеду и брошу тебя жить и умирать в одиночестве? Обещаю ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, ничего подобного не случится, я ни за что не нарушу обещание. Мистер Николлс живет в Хауорте, и если я выйду за него, мне не придется уезжать!

– Помыслить невозможно, что ты опустишься до обычного удела простой дочери священника – выйдешь замуж за отцовского викария, да еще такого жалкого, неблагодарного и лживого негодяя! Ты погубишь свою жизнь!

Моя кровь кипела от обиды на несправедливость, но отец распалил себя до крайне опасного состояния: вены на его висках вздулись канатами, глаза внезапно налились кровью. Те же признаки предшествовали грозному апоплексическому удару, случившемуся с ним незадолго до описываемых событий. Доктор предупредил меня, что неистовый ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ гнев может повлечь новый удар, который совершенно подорвет здоровье отца или даже окажется роковым.

Моя ярость улеглась от внезапной тревоги.

– Папа, успокойся, пожалуйста, – поспешно взмолилась я.

– Успокоюсь, когда дашь мне слово, что откажешь ему.

Я помедлила, затем смущенно кивнула.

– Напишу ему завтра.

Дневник! На мою долю выпало немало бессонных ночей, но беспросветные часы после предложения мистера Николлса оказались самыми долгими и мучительными.

Я была поражена и глубоко тронута подобным излиянием чувств и признанием перенесенных страданий. Мне было горько, что я послужу причиной дальнейших мучений мистера Николлса. Если бы я любила его, ни жестокое сопротивление отца нашему союзу ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, ни мои опасения за папино здоровье не помешали бы мне немедленно согласиться. Но я не любила его – по крайней мере, не любила тогда – и даже не была к нему привязана. Он очень нравился мне, я ценила его по достоинству, но в то же время отдавала себе отчет, что между нами существует неравенство не только в силе чувств, но и в ключевых религиозных положениях и принципах, которые были дороги моему сердцу.

Я ворочалась, металась и внезапно поняла, что хотя в последние годы узнала мистера Николлса лучше, мне по-прежнему крайне мало о нем известно. Каждую осень он ездил в Ирландию навестить родных, но ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ никогда не упоминая о них, за исключением рассказа о смерти сестры. Он никогда не говорил о жизни до приезда в Хауорт, а я не считала нужным интересоваться. Теперь мне казалось странным, что можно восемь лет прожить рядом с человеком, видеть его почти каждый день и знать о нем так мало!

Немногие известные мне факты убедили меня, что мистер Николлс – человек действия. Он посвятил себя реальному, земному, в то время как я часто парила в облаках. Неужели мистер Николлс сумел бы ужиться со мной? Вряд ли. Я не могла вступить в такую нерушимую связь, как брак, без сильного ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ взаимного влечения и сомневалась, что когда-либо смогу ответить на чувства мистера Николлса с такой же страстью, какую он питал ко мне.

Отчасти мне хотелось хорошенько разобраться во всем, найти время для настоящего ухаживания, выяснить, способны ли мы притереться друг к другу, невзирая на многочисленные различия. Увы! Папина ярость сделала это невозможным. Меня ужасно злило, что папа беспощадно ругал мистера Николлса, осыпая самыми несправедливыми эпитетами. Невыносимо было сознавать, что со стороны мой отказ покажется слепым повиновением отцу. И все же я должна была отказать.

Я порвала по меньшей мере шесть черновиков письма мистеру Николлсу, прежде чем остановиться на нижеприведенной короткой ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ записке, которую передала с Мартой на следующее утро.

14 декабря 1852 года

Уважаемый сэр!

Поверьте, я крайне высоко ценю Вас и сознаю, какую великую честь Вы оказали мне своим вчерашним объяснением. Однако после зрелого размышления я с искренним сожалением вынуждена отклонить Ваше предложение. Считаю Вас, мистер Николлс, дорогим другом и надеюсь, что наша дружба не прервется.

Остаюсь искренне Вашей,

Ш. Бронте.

Не более чем через час я получила ответ:

14 декабря 1852 года

Дорогая мисс Бронте!

Я очень, очень огорчен. Не представляю своего будущего счастья без Вас. Я принимаю Ваше предложение дружбы, но помните, что моя пылкая привязанность к Вам неизменна и всегда останется таковой ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ.

А. Б. Николлс

Подобное изъявление горя причинило мне боль, равно как и то, что папа не переставал громогласно поносить мистера Николлса. Я подозревала, что подобная враждебность проистекает не только из возражений против помянутого джентльмена, но и из неприятия самой идеи моего замужества, хотя отец это отрицал.

К моему удивлению, не только он считал викария недостойным меня.

– О чем только мистер Николлс думал, – заявила Марта на следующее утро, яростно подметая столовую. – Ясно как день, что вы откажете ему, мэм. Хватило же наглости надеяться, что можно вас завоевать. Бедный викарий не пара знаменитой писательнице. Не по заслугам честь.

– Не надо отзываться о мистере ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Николлсе дурно, – твердо произнесла я, отрывая глаза от стола, за которым писала к Эллен, делясь новостью. – Он хороший человек.

– Я тоже так считала, – заметила Марта, – но теперь даже не знаю. По наблюдениям моей мамы, он как в воду опущенный: вчера ничего не ел и сегодня утром тоже, но молчит почему. Я все пересказала ей, и она пришла в ужас. Вот нахал, говорит!

Только не это! Мои щеки горели. Мать Марты, хозяйка мистера Николлса, была на редкость болтлива; новость грозила разлететься по всей деревне.

К моему глубокому огорчению, папа тем же утром отправил мистеру Николлсу весьма грубое ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ послание, жестоко высмеяв за сокрытие своих намерений, перечислив все возражения против подобного зятя и выбранив за то, что тот осмелился сделать предложение. Я умоляла отца исправить записку или не посылать ее вовсе.

– Нет, я пошлю ее, – настаивал папа. – Я намерен поставить этого неблагодарного, бесчестного, лживого мерзавца на место.

Я не могла воспрепятствовать Марте в отправке безжалостного письма, и все же мне казалось, что удар может быть смягчен, так что я приложила свою утешительную сопроводительную записку.

15 декабря 1852 года

Уважаемый сэр!

Безмерно сожалею о словах, употребленных моим отцом. Нахожу его послание таким жестоким, и несправедливым, что не могу не добавить к нему пару фраз от ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ себя. Хотя Вы не должны ожидать от меня чувств, равных по силе тем, которые Вы выразили вечером понедельника, поверьте, я не разделяю любых мнений, причиняющих Вам боль. Желаю Вам добра и надеюсь, что Вы сохраните мужество и силу духа.

С уважением, искренне Ваша,

Ш. Бронте.

Мне было неизвестно, облегчила ли моя записка хоть немного горе викария. Следующие несколько недель он почти не выходил из своих комнат, намеренно избегая встреч со мной или отцом. Иногда он гулял с Флосси, но мы все равно его не видели, поскольку Флосси за долгие годы привык каждое утро самостоятельно бегать к ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ дому церковного сторожа. Мистер Николлс выполнял свои основные обязанности, но попросил мистера Гранта на время подменить его в церкви. Рождественский ужин мы с папой провели в тишине; мистер Николлс, любезно составлявший нам компанию последние годы, разумеется, не явился.

Через несколько дней после Рождества викарий попытался нанести визит отцу, но тот отказался его видеть и слышать. К моему смятению, мистер Николлс прислал отцу записку, в которой уведомлял об отказе от должности и намекал, что собирается вступить в Общество распространения Евангелия и уехать миссионером в одну из австралийских колоний.

Австралийских! Неужели мистер Николлс действительно покинет нас и эмигрирует в Австралию?

– Пусть катится в ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ Австралию, если сможет! – презрительно заявил отец, швыряя записку в огонь. – Так лучше для всех.

– Ты слишком суров к нему, – упрекнула я.

– Что посеешь, то и пожнешь. Никогда больше я не смогу доверять мистеру Николлсу в важных вопросах. Такое поведение простительно закоренелому повесе или беспринципному армейскому офицеру, но вступает в неразрешимое противоречие с самой сутью священника.

– Семь с половиной лет, папа, ты превозносил его до небес. Все это время он добросовестно выполнял свои приходские обязанности и был твоим самым ценным викарием. Как быстро ты переменился и начал осыпать его насмешками! Я не понимаю тебя… и мне очень жаль его.

– Жалей сколько ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ угодно. Он уезжает из страны, скатертью дорожка.

С того дня отец обращался с мистером Николлсом с непреклонной суровостью и стойким презрением. Они больше не встречались лично, а только обменивались письмами. Новость о предложении мистера Николлса и моем отказе облетела деревню. По-видимому, все предполагали, что я высокомерно отвергла его и немедля встала на сторону отца, утверждая, что своим предложением викарий преступил границы приличий и сам во всем виноват. Отсутствием аппетита мистер Николлс навлек досаду хозяйки и гнев хозяина, который грозился его пристрелить. Папа охотно соглашался с ним.

Я была расстроена и подавлена происходящим и не понимала, как все ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ вышло из-под контроля. Откуда такая неистовая реакция? Судя по всему, никто, кроме меня, не жалел мистера Николлса. Возможно, другие не сознавали природы его чувств, но я вполне понимала их. Он принадлежал к тем людям, которые привязываются к немногим, но искренне и глубоко, подобно подземному ручью, стремительно бегущему в узком русле.

Однажды утром в конце декабря, перед самым Новым годом, я случайно выглянула в окно пастората и увидела, как мистер Николлс приветствует Флосси на пороге перед ежедневной прогулкой. Викарий выглядел весьма нездоровым и погруженным в мрачную хандру. Мое сердце рванулось к нему. Я схватила шаль, поспешила на улицу и ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ встретила его в заиндевелом переулке по дороге к калитке.

– Мистер Николлс.

Он остановился, повернулся и посмотрел мне в глаза. Его лицо окаменело.

– Мисс Бронте.

Было мучительно холодно; я дрожала и не знала, с чего начать.

– Мне очень жаль, что так получилось, – наконец сказала я, – и жаль, что вы оставляете должность и собираетесь покинуть страну.

Мгновение он молчал, затем сдавленным голосом пробормотал:

– Действительно жаль?

– Да. Жизнь полна печали и неизвестности, мистер Николлс, но в ней довольно и радости. Австралия на другом конце света, добираться туда долго и опасно. Сэр, я уверена, что счастье ждет вас в Англии, надо ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ только собраться с силами.

Повисла неловкая пауза.

– Спасибо, мисс Бронте, – тихо промолвил викарий. – Вы замерзли. Идите, не то заболеете. Доброго дня.

Он коснулся шляпы кончиками пальцев и быстро зашагал к калитке. Флосси семенил рядом по тропинке через заиндевелые поля. Я побежала обратно в дом, с горечью сознавая, что больше ничем не могу облегчить его страдания.

Наша краткая беседа, по-видимому, заронила в сердце мистера Николлса искру новой надежды, поскольку на следующий день он написал папе, прося разрешения остаться на службе. Отец заявил, что примет мистера Николлса обратно, если тот даст письменное обещание «никогда больше не поднимать оскорбительную тему» в разговоре с ним ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ или со мной. На это мистер Николлс явно не был готов. Я отправилась в Лондон внести правки в корректуру «Городка». К моему огорчению, мужчины тем временем продолжали обмениваться резкими посланиями. Когда я вернулась домой, выяснилось, что, хотя мистер Николлс передумал эмигрировать в Австралию, он по-прежнему настаивал на отъезде и письменно уведомил о своем намерении выполнять обязательства викария Хауорта лишь до конца мая.

С болью в сердце я поняла, что его отъезд весьма опечалит меня.

Пока разворачивалась эта драма, появились первые рецензии на «Городок». В целом они были весьма благоприятны, не считая пары резких замечаний от людей ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, которых я считала друзьями; их вызвала скорее моя жизнь, отражение которой они увидели в романе, нежели сам роман. Папа осыпал меня похвалами, но они не радовали меня. Отцовский энтузиазм представлялся всего лишь способом отвлечь меня от мыслей о браке и заставить сосредоточиться на том, что он ценил намного выше: на карьере.

Последующие месяцы запомнились мне тлеющей враждой между мистером Николлсом и отцом. Викарий стал таким мрачным и замкнутым, что жители деревни начали опасаться его. Порой мне казалось, что, будь он при смерти, он не услышал бы ни единого доброго слова. Он исправно выполнял свои обязанности, но после мрачно сидел в ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ комнате, избегая людей, не ища наперсников и почти не общаясь со своими друзьями, когда те приходили его навестить. Если честно, от этого мое уважение к нему возросло еще больше. Я была бы крайне унижена, если бы он стал поносить меня, подобно тому, как мой отец безрассудно и сурово поносил его.

Мне было неизвестно, таится ли на дне огорчения викария подлинное чувство или только едкая злоба и сокрушительное разочарование. Откуда мне было знать? Как ни странно, но за годы знакомства с мистером Николлсом я даже не приблизилась к тому, чтобы понять его, проникнуть ему в душу. Всякий раз как ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ я убеждала себя, что должна бросить вызов отцу и дать мистеру Николлсу второй шанс, он проявлял себя настолько отвратительно – кидал на меня суровые взгляды, вступал в самый упорный и бессмысленный спор со школьным инспектором, выходил из себя, когда приезжал епископ, – что оживали мои прежние, неблагоприятные впечатления. Однажды вечером во время визита епископа, когда мистер Николлс остановился в коридоре, я улизнула и побежала наверх. По словам Марты, при виде моего маневра мистер Николлс посмотрел так жутко и хмуро, что она до смерти перепугалась. Поднявшись, я немедленно исполнилась раскаяния и сожаления о собственной трусости.

Я верила, что викарий – хороший человек, который перенес много ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ страданий по моей вине; так почему я не могла облегчить его боль? Что заставляло меня быть такой равнодушной? Отвергая его, я теряла бриллиант чистейшей воды, самое драгоценное, что способна подарить мне жизнь, – неподдельное чувство? Или же спасалась от ярма угрюмого нрава?

Весной случилось событие, положившее конец моим сомнениям относительно истинности чувств мистера Николлса ко мне.

Пятнадцатого мая, в Пятидесятницу, я собиралась приобщиться святых тайн. Папа болел и остался дома. Сидя на семейной скамье, я испытала укол сожаления при мысли, что это, возможно, последняя служба мистера Николлса в нашей церкви, последние его часы в качестве члена нашего прихода. Судя ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ по всему, мистер Николлс сознавал это не менее остро; когда он явился перед собравшимися и на мгновение встретился со мной взглядом, лицо его исказилось горем, он вступил с собой в борьбу… дрогнул… и утратил самообладание. Бледный, дрожащий и безмолвный он стоял передо мной и остальными прихожанами. Джозеф Редман, приходский клерк, что-то прошептал ему. Мистер Николлс сделал над собой огромное усилие и со слезами на глазах и большим трудом провел службу, едва бормоча и запинаясь.

О! Какая мука сдавила мне грудь! Никогда я не видела более жестокой схватки с душевным волнением. Внезапно все взгляды обратились ко мне ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ: несомненно, люди угадали причину подобного расстройства. Женщины начали всхлипывать, паства всем сердцем обратилась к викарию; я не сумела сдержаться и тоже заплакала.

Вся накопившаяся неприязнь к мистеру Николлсу, казалось, растаяла в последнюю неделю его пребывания. Прихожане поднесли ему красивые именные золотые часы, устроив собрание в его честь – собрание, на котором папа блистал своим отсутствием. Мне казалось, что неумолимый поток несет мою жизнь по узкому руслу, швыряя о камни. Мистер Николлс уезжал по моей вине, и я ничего не могла поделать.

В последний вечер в Хауорте мистер Николлс зашел в пасторат попрощаться и передать отцу бразды правления народной школой. В столовой, моем излюбленном ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ месте, Марта и двое рабочих занимались весенней уборкой, так что мистер Николлс не мог найти меня там, даже если бы захотел. Я ждала на кухне, не желая подниматься в кабинет и говорить с ним в папином присутствии; до самого последнего мгновения мне казалось, что лучше бы нам вовсе не встречаться. Но когда входная дверь захлопнулась, я подбежала к окну и увидела, что мистер Николлс прислонился к садовой калитке, содрогаясь от боли и рыдая, как никто не рыдал на моих глазах. Мое сердце перевернулось; в горле застрял комок; глаза наполнились внезапными слезами.

Набравшись смелости, я выбежала на улицу ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ, дрожащая и несчастная, и направилась прямо к нему. Несколько мгновений мы стояли в молчании, охваченные горем. Я не знала, что сказать. Мне не хотелось, чтобы он покидал нас, но в сложившихся обстоятельствах нечестно было дарить ему ложную надежду, и потому я не могла просить его остаться.

– Мне очень жаль, – наконец выдавила я. – Я буду скучать по вам.

Он поднял на меня глаза, которые даже сейчас, в сложную минуту, были полны непритворной любви.

– Мне хотелось бы… – начал он, но осекся.

Слезы заструились по моим щекам. Я уловила в его взгляде мольбу о поощрении, какого никак не могла подарить.

– Будьте счастливы, – только и ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ произнесла я.

– Вы тоже, – ответил он, затем быстро вышел за калитку и растворился во тьме.

Только рано утром, после тягостной ночи, я поняла, что так и не поинтересовалась у мистера Николлса, куда он направляется.


documentafsdxkr.html
documentafseeuz.html
documentafsemfh.html
documentafsetpp.html
documentafsfazx.html
Документ ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ